НовостиПресса
Маленький Одиссей возвращается
Зоя Апостольская, Российская газета, 7.06.2017
Один в роду. И должен жить
Елена Дьякова, Новая газета, 7.06.2017
Маленький трубач Елена Камбурова
Александр Малнач, Baltnews.lv, 27.02.2016
Сны и явь
Леонид Гомберг, Журнал «Алеф», 25.02.2016
Вы слышите, грохочут сапоги?
Марина Королева, Российская газета, 16.02.2016
«И понял я, что в мире нет затертых слов или явлений…»
Елена Губайдуллина, Театральная афиша, 1.10.2015
Против потока
Андрей Максимов, «Российская газета», 13.07.2015
«А я с мешком аплодисментов иду дальше…»
Елена Губайдуллина, «Труд», 10.07.2015
«Проливается черными ручьями эта музыка прямо в кровь мою»
Лидия Графова, «Российская газета», 9.07.2015
«Мне выпало счастье быть русским поэтом…»
Наталья Старосельская, «Трибуна», 25.06.2015
Песни и танцы Надежды
Сергей Бирюков, Труд, 22.03.2015
ПОТРЕБНОСТЬ В ЧЕЛОВЕЧНОСТИ
Лариса Каневская, Театральный мир, 11.2014
Елена Камбурова: Интеллигент никогда не станет официантом, прислуживающим власти

Есть в Москве удивительное место – уникальный, единственный в мире Театр музыки и поэзии. Там меня поразили гипнотизирующий уют и завораживающая вежливость всех его служителей – от осветителя до режиссера. Кабинет художественного руководителя здесь похож на будуар: пианино, заставленное портретами, иконками и колокольчиками, диван с подушками, на спинке которого разместились мягкие игрушки – клоуны, ангелы, коты, кругом картины, картинки, картиночки. И от пола до потолка – сплошные книжные стеллажи. Вместо директорского стола – изящный журнальный столик, украшенный вазочками с сухофруктами, восточными сладостями и конфетами. А на подоконнике – оранжерея. Руководитель театра Елена Антоновна Камбурова выглядит как добрая фея, а не как начальник. «Счастливое сочетание вокала, ума и таланта» – так о ней отозвался Булат Окуджава. Певица, обладающая уникальным стилем и пленительным голосом. Каждая ее песня – исповедь, молитва, гимн свободе, «надежды маленький оркестрик под управлением любви». Благодаря ее творчеству не одно поколение познает великую тайну рождения поэзии из духа музыки.

– Кто открыл для вас дверь в чудесный мир поэзии и музыки?

– В школьные годы я писала стихи – признаться, очень посредственные, с лжегражданским пафосом, патриотичные. Это были зарифмованные мысли, не более. Что такое поэзия, я осознала довольно поздно, когда собралась поступать в театральное училище и искала стихи для конкурсной программы. Но по-настоящему почувствовала красоту и силу слова только после 20 лет, когда начал складываться мой репертуар из песен Новеллы Матвеевой, Булата Окуджавы… К сожалению, мне в юности не встретился такой человек, как поэт Вадим Левин, который в каминном зальчике ЦДРИ собирал детей и устраивал увлекательнейшую игру: на огромной доске писал четверостишие, где пропускал слова и потом спрашивал: «Какой эпитет здесь подойдет?» И объяснял, почему поэт выбрал именно то единственное слово, которое создает образ. Без назиданий, без муштры дети открывали для себя глубокие смыслы и музыкальность строфы. Я же училась у своих впечатлений. 

– А когда вы почувствовали призвание?

– В детстве я вела дневник, где писала: «Я буду играть на сцене. Я буду актрисой». Мне это твердил внутренний голос. Откуда такая уверенность, ведь никаких оснований для этого не было? Я не занималась в драмкружках, не ходила в музыкальную школу, у меня был дикий комплекс неполноценности, что я некрасивая, что хуже всех. Непостижимо. Я не отважилась сразу поступать на актерский факультет, пошла в технический вуз… Но мысль о сцене все равно стучала в голове, и через два года я покинула Киев и отправилась в Москву, практически в никуда, искать свой путь. С первого раза не прошла в театральный институт и решила не возвращаться домой, а устроиться на работу и заниматься на подготовительных курсах. И через год я уже стала студенткой эстрадного факультета циркового училища.

– Ваше взросление пришлось на легендарные 1960-е годы. Чем вы объясняете тогдашний невероятный всплеск интереса к поэзии? Пожалуй, с ним сравним только Серебряный век.

– Все-таки в начале ХХ века только часть интеллигенции увлекалась поэзией, такого масштаба любви к стихам, как в 1960-е годы, тогда не было. Я объясняю этот феномен оттепелью: разоблачили Сталина, упал железный занавес, начали открываться неизвестные имена поэтов, писателей, музыкантов. В 1962-м появилось радио «Юность», где впервые прозвучали песни Окуджавы, там вел свои передачи Визбор. Идеи свободы будоражили студенчество, побуждали мыслить. Люди стали много читать, без страха обсуждали прочитанное, на площадях декламировали стихи. Общество было словно тлеющий фитилек, а поэты его зажгли, и пламя вспыхнуло. Конечно, я дитя оттепели. Я исполняла песни Новеллы Матвеевой и Булата Окуджавы в МГУ и в знаменитом ДК на тогдашней улице Герцена. В 1966 году я сделала свои первые записи на радио. И сразу у меня появилась огромная аудитория студенчества. Но хрущевский ренессанс продолжался недолго. Мой сольный концерт зарубили летом 1968-го. Уже было подавлено пражское восстание, и начали закручивать гайки. Мне заявили, что с такой песней Окуджавы, как «Простите пехоте», мы бы войну не выиграли и, мол, вообще надо еще подумать, имеет ли право человек с таким мировоззрением, как мое, выходить на сцену.

– Когда в стране открылся железный занавес, кого из зарубежных артистов вы слушали?

– Еще учась в институте (мне было лет 17), я впервые услышала на пластинке песни Эдит Пиаф и подумала: надо же, какой смешной голос. Слишком уж он был необычный. И только потом, много лет спустя, я поняла, как гениально пела Пиаф. В 1966-м я попала на концерт французского шансонье Жака Бреля. Я была ошарашена невероятным темпераментом, энергией этого артиста. Было такое ощущение, что он поет последний раз в жизни, причем его неистовость каким-то чудесным образом сочеталась с нежными интонациями. Во всех своих интервью Брель говорил, что нежность главнее любви, это более сильное чувство. После того концерта я поняла, как надо петь и что такое выразительность, интонация, темперамент, пластика, актерская подача. Лео Ферре, Барбару, Жюльетт Греко я слушала в записи. А песни Ива Монтана запретили после того, как в одном из своих интервью он отозвался нелицеприятно о внешней политике СССР. И все же, несмотря на то, что оттепель недолго длилась, она успела взрастить целое поколение интеллигенции. Для меня интеллигент – тот, кто способен пожертвовать своей жизнью, кто готов до последнего вздоха отстаивать свои идеалы, принципы, понимая, что так надо для других. 

Сегодня очень много интеллектуалов, просто диву даешься, как потрясающе интересно и глубоко размышляют люди, анализируют то, что происходит в России. Но мало кого из них можно назвать по-настоящему интеллигентным человеком. Этой прослойки уже почти нет, от нее остался лишь тоненький слой, практически незаметный и исчезающий с каждым годом. Для меня олицетворение интеллигентности – это академик Сахаров и поэты Окуджава и Левитанский. Только интеллигент способен выйти и перед залом, мягко говоря, неединомышленников сказать то, что он думает о войне. Сахаров говорил правду о войне в Афганистане, а Левитанский, получая премию от Ельцина, сказал ему, что надо прекращать позорную бойню в Чечне. Интеллигент никогда не станет официантом, прислуживающим власти.

– Как вам во все времена удается делать то, что вы хотите? В 1970-е годы вы читали со сцены стихи Ахматовой, Мандельштама, Гумилева, а ведь публичное исполнение этих поэтов требовало незаурядного мужества и самоотверженности.

– Иногда, пользуясь тем, что я не на виду, я исполняла запрещенных поэтов. И горжусь, что того же Мандельштама не превратила в конфетную обертку (спасибо композитору Дашкевичу), как это сделала Пугачева, спев «Ленинград». Она совершенно не про то спела, о чем Мандельштам написал! Какой-то милый вальсок получился. А ведь эти стихи были написаны кровью: «Петербург! Я еще не хочу умирать! / У тебя телефонов моих номера. / Петербург! У меня еще есть адреса, по которым найду мертвецов голоса. / Я на лестнице черной живу, и в висок / Ударяет мне вырванный с мясом звонок. / И всю ночь напролет жду гостей дорогих, шевеля кандалами цепочек дверных». Думаете, кто-нибудь, слушая Пугачеву, понял, о чем эта песня? Сомневаюсь.

Интеллигентность выражается и в трепетном отношении к поэзии тоже. Помню, в 1974 году в Саратове по поводу моего концерта устроили целое вечернее совещание в обкоме (тогда идеологией заведовали третьи секретари обкомов). Мою программу, куда входили песни на стихи Окуджавы, Самойлова, Матвеевой, назвали антисоветской. И только по легкомыслию своему я не подозревала, что это могло закончиться для меня запретом на профессию. Но я пыталась все эти запреты как-то обходить, иногда просто не называла авторов стихов. У меня всегда была своя аудитория, она меня поддерживала, дарила силы, надежду. Поддерживали и журналисты, особенно в провинции. Я получала ворохи писем, видела слезы в зале, мне говорили благодарные слова за кулисами, и я понимала, что людям мое творчество нужно не меньше, чем мне.

– Если бы вас назначили министром культуры, с чего бы вы начали преобразования?

– Главная составляющая культуры – воспитание художественного вкуса и милосердного отношения к миру, причем с самого раннего возраста. Я бы раздавала беременным женщинам бесплатные билеты на концерты, чтобы они погружались в мир прекрасной музыки. Уже в яслях ребенка должны окружать гармония звуков и красок. Надо объяснять малышам, что нельзя тянуть кошку за хвост, она живая, ей больно, нельзя смеяться над детьми, которые не такие, как все, то есть с первых шагов прививать сострадание, навыки интеллигентного человека. Я бы с первого класса водила детей в филармонические концертные залы и Третьяковскую галерею. Постепенно им прививался бы вкус к музыке и живописи. Тут, кстати, важно и нравственное состояние самих учителей и воспитателей: зачастую, обладая адекватным уровнем образования, они не дотягивают в этическом развитии. Я за цензуру, но не политическую, а нравственную. Есть неприемлемые вещи для нормального человека – например, безумное количество фильмов про насилие. Это просто какой-то инструктаж по подготовке убийц! Жестокость не должна преподноситься как норма. В вопросах морали и нравственности необходима поддержка религиозных конфессий, в основе которых такие незыблемые величины, как культура, нравственность, милосердие. К примеру, суть православия ведь не столько в том, как правильно свечку ставить или поститься, а как ты относишься к другому человеку, способен ли ты на доброту и прощение. 

– Сегодня, когда разрешено говорить со сцены открыто, в чем заключается мужество художника?

– Не согласна, что сегодня позволительно говорить все. Правда снова, как когда-то, может быть наказуема, поэтому художники вынуждены возвращаться к эзопову языку. В нашем спектакле «Вот вам, в сотый раз, Россия…» французский путешественник и литератор Астольф де Кюстин, посетивший Россию в ХIХ веке, говорит, что Россия – это котел, который вот-вот взорвется. Сегодня такого рода ощущение распространяется не только на Россию, но и на весь земной шар. В своем трактате «Россия в 1839 году» де Кюстин прошелся по болевым точкам России. Одна из наших бед – засилье бюрократии. Его возмущало, как безжалостно вырубаются леса: «Я предвижу время в России, когда лесов уже не останется и чиновники будут топить свои печи отчетами о том, как все хорошо в стране». Ироничный стиль де Кюстина напоминает мне Гоголя, тот ведь тоже высмеивал пошлость, глупость, корысть. Так уж повелось, что поэт у нас выполнял роль пророка, обличающего беззаконие. Художник призван открывать народу глаза. И если бы не было светлых умов тех, кто просвещает нас, мы бы погрязли в средневековье. Не случайно в нашем спектакле звучит «Реквием» Ахматовой. Эта поэма о трагической странице нашей истории – о ГУЛАГе. А чтобы разговор о России стал объемнее, мы наполнили спектакль стихами Пушкина, Волошина, Самойлова, Сосноры, народными песнопениями. Раздумья о судьбах родины – вечная тема. Кстати, мы над спектаклем «Вот вам, в сотый раз, Россия…» и сейчас продолжаем работать. Раньше мы заканчивали его песней на стихи Волошина: «Так – встань, Русь, подымись. Оживи, соберись, срастись». Но мне захотелось, чтобы в финале прозвучал фрагмент «Литургии» Рахманинова: это бы возвысило все действо до уровня молитвы. И я уговорила режиссера изменить концовку.

– А чья была идея поставить для вас «Антигону»?

– Режиссера Олега Кудряшова. Он убежден, что я – трагическая актриса. Когда я перечитывала пьесу Софокла, вдумываясь в каждое слово, то не могла поверить, что это было написано 2,5 тысячи лет назад. Звучит очень современно и удивительно просто: «Для многих странница надежда – / Залог блаженства, но для многих / Она – пустое обольщенье, / Людских безудержных желаний / Неисполнимая мечта». Или когда Антигона уже понимает свой жребий и обращается к народу: «И все они одобрили б меня, / Когда б им страх не сковывал уста». Любой тоталитаризм основан в первую очередь на внедрении страха в сознание людей.

– Антигона и ее возлюбленный погибают. Неумолимый закон побеждает сострадание. Выхода нет?

– Но ведь тиран в итоге все-таки осознал, что он натворил. Тысячи поколений, знакомясь с Антигоной, впечатляются ее отвагой. Подвиги героев всегда будут вдохновлять общество. Да, власть и закон в одной связке, но милосердие должно быть выше закона, а значит, выше власти. Уж лучше погибнуть, чем влачить жалкое существование – без чести, без совести, без добра. В конце 1960-х режиссер Андрей Хржановский снял потрясающий мультфильм «Стеклянная гармоника», который пролежал на полке многие годы. Там звучит гениальная музыка Шнитке. Это сказка о том, как в город, похожий на огромную машину по производству золотых монет, где смысл жизни его обитателей – деньги, пришел музыкант. И пока он играл на стеклянной гармонике чудную музыку, люди стремились к прекрасному и возвышенному. Убив музыканта, власть вновь превратила жителей в скопище уродцев. Но вырос маленький мальчик, слышавший в детстве эту чудную мелодию, он взял в руки стеклянную гармонику, заиграл – и карлики снова стали людьми. В этой мудрой притче суть искусства.

– Визитной карточкой вашего театра называют спектакль «Капли датского короля». Зрителей усаживают за накрытый грузинский стол, актеры, разместившись напротив, молитвенно складывают руки и начинают петь «Виноградную косточку». А зрители подпевают. Гениально придумано!

– Наш спектакль родился из вечера, посвященного Булату Окуджаве. Это режиссер Иван Поповски предложил грузинское застолье с зеленью, сыром и вином. В начале своего творческого пути Булат часто пел в редакциях, в различных компаниях, а когда он уже заявил о себе как серьезный писатель, стал выступать в больших залах, то постепенно все эти застолья стали сходить на нет.

Окуджава не был открытым настежь человеком. Он очень избирательно дружил с людьми. Когда я приходила к нему в гости, то мне неловко было тратить его драгоценное время на выслушивание моих проблем. Я понимала, что за этими его строками очень многое стоит: «Не спи, не спи, художник. / Не предавайся сну. / Ты вечности заложник. / У времени в плену». Он спрашивал меня: как дела? А они у меня все время были неважные: то письмо на меня в обком напишут, то спектакль зарубят, то полная безнадежность с открытием театра. Но я старалась не обременять Булата, ведь своими жалобами я ничего не привнесу в его поэтический мир. И все же мне было очень приятно, что он ко мне по-доброму относился.

– Вы ведь дружили и с Раневской. Интересно, кто был ее любимый поэт?

– Пушкин. Она его обожала. С годами я поняла, что и я его так же сильно люблю. Какие бы авангардные стихи ни писались – со сложной формой, с зашифрованными смыслами, – но покоряют не эта сложность, а пушкинская простота и ясность. Она как сама природа. Для меня Пушкин – перо Бога. Читая его, ты эмигрируешь совсем в другой мир. Я не представляю, как можно выжить в нашем сумасшедшем мегаполисе без музыки и поэзии. Я, например, по утрам, просыпаясь, первым делом включаю радио с классической музыкой. И вечером тоже, чтобы гармонизировать свое естество, слушаю Моцарта и Баха. Они как небо, к которому невозможно привыкнуть.

– Вы до сих пор ведете на радио «Орфей» программу «Нездешние вечера»?

– Да, она идет по воскресеньям в 10 вечера. Так получилось, что журналист Ирина Кленская не раз делала со мной передачи, и ей показалось, что я могу быть ее соведущей. И мы придумали «Нездешние вечера». У нас в гостях были Норштейн, Рязанов, Гафт, Седакова, Ким, Хаматова… Мы даже премию получили за эту передачу. Поскольку поэзия практически изгнана из общества, радио «Орфей» остается маленьким островком, заповедником настоящей культуры. Спасение в наше время можно искать в музыке, стихах, в общении с интеллигентными людьми.

– Именно об этом, как мне кажется, ваш спектакль-романс «Снился мне сад…». Он пронизан духом чеховских пьес, какой-то давно забытой жизнью, наполненной красотой и благородством.

– А знаете, как рождался этот спектакль? Мне не хотелось делать обычный концерт, где бы артисты поставленными академическими голосами пели романсы. В этом нет атмосферы романтизма, аристократизма. Я представляла сценки из дачной жизни XIX века. Люди собираются на летней веранде пить чай с пирогами и репетировать домашний концерт. Они поют романсы, спорят о судьбах родины, полемизируют о новых формах в искусстве, выясняют отношения. Мы испробовали множество вариаций, пока не нашли нужные интонации, пластику, сценографию. Я люблю романс, хотя порой трудно провести грань между ним и песней. Ну что такое «Ямщик, не гони лошадей» – песня или романс? Считается, что романс. А я вот нашла в нем надрыв: гони, гони лошадей, я убегаю от собственной драмы. Или «Москва златоглавая» – что это? Для кого-то ресторанный, разудалый романс, для меня – трагедия людей, которых смела революция, все ценности попраны, ничего не осталось, лишь тоска и печаль. А «Выхожу один я на дорогу»? Лермонтов написал это стихотворение за неделю до дуэли. Там судьба. Все это – глубинные философские вещи. Я поняла, что душа романса уходит, когда филармонические певцы с очень хорошими голосами не выявляют смысла слов.

– Говорят, что все артисты – дети в душе. А что в вас сохранилось от девочки Лены?

– Как это ни странно прозвучит для вас, но детство и детское восприятие мира никуда не ушло из моей души. Мне нравится читать сказки. Я записала целый цикл колыбельных песен и отдала на «Детское радио». Раньше я шила кукол-клоунов и дарила знакомым. В некотором смысле я сама в душе клоун. Приходите посмотреть в нашем театре удивительные кукольные представления Елены Трещинской. К новому сезону мы готовим спектакль для самых маленьких зрителей – малышей до трех лет. В зале не будет кресел, сцены, мы так обустроим площадку, что дети смогут погрузиться внутрь сказки, в удивительный мир природы – поразиться восходу солнца, простору неба, пению птиц. Музыка и поэзия создают человека. Я верю, что красота может если не спасти, то хотя бы через искусство приблизить нас к спасению. 

Театральная афиша
Мила Серова, 1.06.2015

 




Контакты
Телефон кассы: (499) 246-81-75
Касса работает с 11:00 до 20:30 ежедневно.

119435, Москва, ул. Б. Пироговская, 53/55

Электронная почта:
kamburova@theatre.ru

Фейсбук
Вконтакте
Твиттер

Схема проезда:


© Театр Музыки и Поэзии п/р Елены Камбуровой
Все права защищены

При перепечатке текстовых, фото и видеоматериалов сайта необходима активная ссылка на сайт kamburova.theatre.ru

Сайт создан в рамках Theatre.Ru — культурного проекта Студии Артемия Лебедева.

Rambler's Top100