НовостиПресса
Да осенит тишина
Ольга Кучкина
Вот открыт балаганчик
Наль Подольский
«Грезы» в балаганчике
Ирина Лукьянова, „Молодежь Московии“
Грезы четырех нимф
Ольга Галахова, „Дом актера“
Во сне я горько плакал
Елена Дьякова, „Новая Газета“
Романтизм за занaвеской
Любовь Авдеева, «Вечерний клуб»
Да осенит тишина

Господи, как же щедра наша земля талантами! И как щедро она ими разбрасывается!..

В Доме актера (бывшем, до пожара) она, зритель, пробирается к своему месту в за-ле, маленькая, чуть сутулая, высоко подняв правое плечо, что есть признак «вещи в себе», наклонив голову немного вбок, хрупкий, застенчивый человек, бегун на длинную дистанцию (как назвала сама себя), антизвезда. Много лет она — лауреат Ленинского комсомола и уже заслуженная РСФСР, однако это ничего не значит, не только потому, что жизнь по-прежнему трудна, всякая, бытовая и артистическая, последняя еще больше, и не только потому, что расстояние до идеала, назовем это так, по-прежнему то же (при-ближения редки и мгновенны, а понимание своего места устойчиво трезво), но и потому, что звания на самом деле ничего не стоят, а стоят совсем другие вещи, о которых ниже.
Но я смотрю не изнутри. Я смотрю из публики. Из зала, когда она — на сцене. И думаю: если гений — это дар, труд, свой путь и высшая степень свободы, — ей-богу, она гений. 
Она выходит на сцену Театра эстрады (концерт здесь) так же - с приподнятым правым плечом, скованная, немного нелепая, в первом отделении — в груботканом бала-хоне и грубых ботинках, во втором — в вечернем черно-белом костюме и туфельках на каблуках, и начинает сразу. Сразу преображаясь. И преображая нас. Двое встали и вышли — не туда попали, не на то, видно, шли. Зато остальные — ее публика. Принимающая и любящая горячо. Если не давно, то недавно. Если не недавно, то начало положено тут, на концерте, услышали и пошли за нею туда, куда позвала.
Груботканый балахон — ее. Он подходит ей, она подходит ему. Но и вечернее черно-белое — ее тоже. Артистка, циркачка, клоун. Художник. Явление культуры. Елена
Камбурова. То, о чем второе отделение — «Монолог клоуна», «Песенка об актерах», «Ба-лаган», — она. Но и о чем первое — «Где же наши кони», «Над полем Куликовым», «Бал-лада о смерти Ивана Грозного», «Юродивый», — тоже она. Судьба и характер художни-ка слиты с характером и судьбой народа. Не то, что пропущено через себя,- а выражено, порождено внутренней природой, артистическим талантом и болью жизни, трудом позна-ния и самопознания. 
Она начинала как драматическая актриса (после циркового училища и ГИТИСа). Для нее необычайно важны тексты. Недаром буклет, почти не содержащий привычной для этого жанра информации, в избытке предоставляет информацию поэтическую.
Помимо «Поэзии и музыки, звучащих на концертах» (так озаглавлено) — просто стихо-творные и прозаические фрагменты Окуджавы и Левитанского, Яна Кросса и Луи Ара-гона. Как объяснение. Как приглашение в дом. Образ начинается, вырастает из поэтиче-ского, словесного содержания, во всякой песне — свой. Продолжается, оформляется му-зыкально, стилем, интонацией, «написанный» голосом, как кистью. Кистью и краской. В «картину» включается самый тембр голоса. Она может петь дискантом или голосом опер-ной певицы, надтреснутым голосом старухи или смешного зверька, может петь высоко и низко, звонко и хрипло, светло и мрачно, с юмором и трагически, таинственно и распахну-
то, остро, лукаво, сильно, холодно, задыхаясь, торжествуя, вдребезги разбивая сердце и сгорая в полете, она кричит, плачет, признается, томится, вопрошает, молится, знает, дает надежду, скорбит и утешает.
Тем, кто имеет счастье знать Камбурову годы, виден путь. Эта девочка, этот подросток, эта женщина с угловатыми движениями, из которых другая певица сделала бы себе «имидж», а Камбурова ничего не делала и не делает, какая есть, естественная, пластич-ная своей особой пластикой, она долго-долго шла… к себе? Но она нашла себя сразу. К нам? Нои мы, те, кто узнал и принял ее, сделали это сразу. Утверждала себя? Но она не из тех, кто гонится за самоутверждением. Тем не менее, все вместе, и еще многое другое, где
главное — служение, составило путь. К освобождению, к обретению свободы. Такой пол-ной и такой всемогущей. Камбурова видится мне сегодня мастером, который может все. Ее репертуар огромен. Это притом, что велико внутреннее самоограничение. Только то и только так, что есть ее мир, ее жизнь, ее «верую».
 — Свобода?.. Спасибо. Это вы сказали мне главное. Во всяком случае, я на пороге ее об-ретения. Я помню первые статьи: скупой жест, как это верно… А не скупой, а зажатый. Меня не слушался мой голос, я работала на ужасающих аппаратурах и лишь через годы поняла, что голос должен проходить через хорошую технику, тогда обретается свобода. Это как лицо можно снять хорошей техникой, а можно плохой, и это будут два разных лица…
 — Освобождение пришло внезапно? Как озарение?
 — Нет, как выздоровление. Это был медленный процесс, и помогли зрители. Я считаю их своими партнерами. Я придумала себе идеального зрителя, но многие сделались еще выше. Долгие годы я попадала на ужасающую аудиторию, этих людей мне и по сей день безумно жалко. Условия жизни так сложились для них, и они сами ничего не сделали для того, чтобы узнать больше, чем дважды два четыре, не хотели знать. Помню хорошо один солдатский зал. Милые ребята… Но какой гогот, едва я объявляю название. «Я такое дере-во» Таривердиева —гогот. «Мне хотелось бы» Таривердиева на стихи Поженяна — гогот. Если бы я хоть как женщина предоставила им зрелище, а то нет…
От соловьиной нежности пропетых ею историй, равно как и от волчьего отчаяния, порой перехватывает горло. Это — пики ее концерта. Таких пиков — не один. Но, может быть, высочайший — Высоцкий пик — о том, кто недопел, недобежал, недолюбил, вы знаете эту вещь. Высоцкий пел ее, как… как Высоцкий. Камбурова — как Камбурова. Иначе, со-всем по-другому, наборматывая, шепча скороговоркой, сухо, зажимая себе глотку, чтобы не прорвалось рыдание, а оно, задавленное, все равно угадывается. Мы не ведали, не по-дозревали, что так можно (необходимо!) исполнять эту песню Высоцкого, оставленные Высоцким, оставившим нам эту песню о певце. Мера в безмерности — так можно опреде-лить знак Камбуровой на песне, знак открытия и утверждения. 
 — Как вы обретаете форму песни? Откуда вы знаете, где нужен этот горячий, почти
злой шепот, где сдавленность, а где крик?
 — За долгие годы одно точное ощущение: есть магия сцены. Не для вас, для меня. В жизни я гораздо примитивнее, менее сообразительна, менее эмоциональна, с какими-то шорами… но стоит выйти на сцену, что-то со мной происходит. .. Иногда я выхожу бук-вально с полуфабрикатом, то есть, по большому счету, и права-то не имею…
 — Вы хотите сказать, что рождение происходит прямо на сцене?
 — Конечно, песня выучена, слова уложены в мелодию. Но я совершенно не представ-ляю, какая она будет в результате, как выпоется. Если бы у меня был режиссер, процесс был бы короче. Но зато здесь цементируется больше, я прислушиваюсь кожей… И все-гда знаю, что не получается.
Мне кажется, при всей насущной весомости слова, Камбурова может быть понятна анг-личанину и французу, испанцу и немцу — ее музыкальность беспредельна, а выразитель-ность совершенна.
Тем более странно, что её почти «не вывозят», не «делают» на ней валюту… Не хочу, не люблю побивать одно другим — считаю, пусть сосуществуют все, коли не насильники и не убийцы,- и все равно не могу понять, почему советский эфир так идиотически щедро распространяет словесно-музыкальное убожество, нищее смыслом и красотою, делая ни-щими и убогими нас, и отворачивается от того, что может нас обогатить! Деньги? Ком-мерция? Нижайший уровень тех, кто платит, заказывая музыку, и кто выполняет зака-зы? Заколдованный круг.
 — Друзья говорят, а ты не будь в этом, пусть они там себе… Но это то же самое, что — пусть там загрязняются реки, а ты сиди у своего моря. До твоего моря дойдет та же са-мая река! Это все общая история. И лучше что-то делать, чем ничего не делать? Я чувст-вую себя маленьким отрядом, маленьким дивизионом, оказывающим сопротивление там,
где сдаются… Я бросаю зерна в почву, усеянную другим. .. и они глохнут…
Она поет Блока, Мандельштама, Ахматову, Цветаеву, Ахмадулину, Самойлова, Окуджаву… Ее композиторы — Дашкевич, Гладков, Шварц и обязательно те, с кем она работает — Критская, Виницкий, Синкин. На ее концертах люди не отдыхают. Они рабо-тают. Они сотрудничают с артисткой. Эта работа по внутреннему, душевному усовершен-ствованию. Она нелегка. Зато как награда после трудной дороги такие вещи, как «Да осе-нит тишина» Дашкевича на слова Кима. Я не могу передать высокую, светящуюся музы-ку, я могу привести слова:
Жажда уставших коней
да утолится зерном.
Жажда сожженных полей
да утолится посевом.
Да осенит тишина
сердца, разоренные
страхом и гневом,
как осеняют березы
отеческий дом…
Слезы горячие наши
да одолеют броню.
Души незрячие наши
да сподобятся вечного
света.
Не погуби, пощади,
пожалей, возлюби человек
человека.
И простится тебе
на земле
и воздается в раю…
«Я бросаю зерна в почву…
и они глохнут…» Да нет.
Глохнут не все.
«Божественная и несравненная Елена Антоновна! Ваш Реквием ровно год назад в этом же зале перевернул и переменил многое во мне, о чем не сказать… и ожил Собор…»
«Непреодолимая потребность что-то сделать для Вас…»
«Вы великая певица-актриса. Прочтите эту записку вслух. Пусть знают все».
Так что же стоит для Елены Камбуровой в этой жизни, о чем собиралась сказать ниже? А вот все то, о чем выше.
Я думаю, во Франции, скажем, она давно была бы национальной героиней, симво-лом. У нас она-выдающийся художник, о чем знают десятки, сотни, тысячи — но не сот-ни тысяч, как тому следовало быть. Господи, как же щедра наша земля талантами! И как щедро она ими разбрасывается!..

Ольга Кучкина

 




Контакты
Телефон кассы: (499) 246-81-75
Касса работает с 11:00 до 20:30 ежедневно.

119435, Москва, ул. Б. Пироговская, 53/55

Электронная почта:
kamburova@theatre.ru

Фейсбук
Вконтакте
Твиттер

Схема проезда:


© Театр Музыки и Поэзии п/р Елены Камбуровой
Все права защищены

При перепечатке текстовых, фото и видеоматериалов сайта необходима активная ссылка на сайт kamburova.theatre.ru

Сайт создан в рамках Theatre.Ru — культурного проекта Студии Артемия Лебедева.

Rambler's Top100