НовостиПресса
Никто
Елена Денисова, «Крестьянка», 06.2006
Зачем Земфире глухой Алеко?
Мария Зерчанинова, «Вечерняя Москва», 29.05.2006
История о серой мышке и черной зависти
Галина Облезова, «Новое время», 30.04.2006
История одного преступления
Марина Райкина, «Московский Комсомолец», 28.04.2006
Bakhtale dromensa — Счастливые дороги
Влада Гончарова, “Timeout”, 17.04.2006
Табор уходит в небо
Денис Белоусов, «Досуг и развлечения», 13.04.2006
«Слушая Софокла!»
Тамара Дуларидзе, «Экран и сцена» газета, 9.04.2006
Голоса Камбуровой хватило на семерых
Ольга Кучкина, «Комсомольская правда», 6.04.2006
Шансон, да не тот
Анна Лощихина, «Русский курьер», 3.04.2006
Божья дудочка
Ольга Полозова, “Russian Dallas”, 04.2006
Уроки нежности
Елена Денисова, «Крестьянка», 04.2006
Сотканный из шелка, света и звуков?
Яна Букчина, «Театральная касса», 04.2006
Пушкин в помощь
Глеб Ситковский, «Газета», 29.03.2006
Никто
Анастасия Касумова, “Timeout”, 20.03.2006
Древнегреческие страсти
Галина Облезова, «Новое время», 19.03.2006
Шелковый цыганский путь
Елена Груева, «Ваш досуг», 16.03.2006
Земфира охладела
Александра Сахоненко, «Культура», 16.03.2006
Уроки нежности


Юрий Норштейн сравнил ее голос с небесным звучанием Эоловой лиры. Булат Окуджава назвал «героической женщиной». Наверняка, кто-то еще помнит ее «Гренаду», полную мальчишеской отваги. В сердцах тех, кто помладше, живет романс из кинофильма «Раба любви». Она окрасила своей вибрирующей интонацией поэзию Серебряного века. А выбрала в кумиры французского шансонье Жака Бреля.
Елена Камбурова — удивительная и неповторимая, по-прежнему дает нам уроки нежности.

НЕВИДИМАЯ РОССИЯ

 — Елена Антоновна, при том, что вас нет ни в радиоэфире, ни на телеэкранах, вы по-прежнему собираете на свои сольные концерты залы в тысячу, две тысячи человек. В Театр Музыки и Поэзии Елены Камбуровой — тоже не попасть. Как вам это удается?
 — Наверное, дело в том, что сохранилась аудитория, которой близко то, чем занимаюсь я. Телевизионный прессинг, к счастью, не на всех действует. Я тоже иногда смотрю телевизор, но мое мироощущение от этого не меняется, я не прогибаюсь под то, что мне навязывают. Хотя все эти «смехомании» — просто катастрофа! Сейчас трудно представить себе на телеэкране человека, который бы не смеялся в кадре. Передач с поэтической, созерцательной атмосферой практически нет. И в то же время в России есть масса людей с удивительным духовным наполнением, с потребностью чувствовать, размышлять. Это невидимая Россия, на которой, в конечном счете, все и держится. Поверьте, есть еще люди, которым дорога, как природа России, так и ее культура, ее душа.
 — Что еще удивительнее — на ваших концертах много молодежи.
 — (Улыбается). Да, у меня наполовину молодой зал, особенно это заметно в провинции. И это похоже на чудо.
 — Где-то в середине девяностых Виктор Астафьев, глядя на то, что происходит с Россией, как разрушается наш менталитет, сказал, что его наполняет надеждой только картина пробуждающейся тайги. Когда по весне, после глухой зимы, она, несмотря ни на что, начинает «цвести в четыре этажа»?
 — Да-да, как природа имеет невероятный ресурс к возрождению, так и человеческая натура. И в этом — надежда. Другое дело, что невозможно не расстраиваться, глядя на то, как на твоих глазах возникают одно за другим поколения с новыми жизненными схемами. У них уже нет нашей тонкой кожи, зато есть хватательные рефлексы. Они живут в мире глаголов. Главное — экшн. Им не интересны прилагательные. Разве что ругательные. А рядом — целая армия журналистов, артистов, телевизионщиков, которые готовы под них подстроиться. И это понятно — поднимать человека в гору всегда сложнее, чем катиться вместе с ним вниз. Включаешь телевизор — здесь убивают, там насилуют, здесь допрос, там решетка. Людей программируют на потребление и криминал. Конечно, есть канал «Культура». Но и к нему у меня есть претензии: вызывают глубочайше сожаление, что жанр песни практически не представлен. А ведь «попсе» есть альтернатива. И не в каком-то ветхом или убогом варианте, а вполне дееспособном, талантливом. И есть огромное количество людей — я вижу их на своих концертах в Новосибирске, Питере, — которые хотели бы это видеть на телеэкранах. И они унижены тем, что их не замечают, игнорируют.

ПРИВИВКА ОТ ПОШЛОСТИ
 — Елена Антоновна, часто говорят о вашей неповторимой интонации и о вашей чувствительности к интонации. На ваш безупречный слух — какая интонация была у времени вашей юности и какая интонация у сегодняшнего?
 — Меня нельзя заподозрить в том, что ратую за возвращение прежних времен. Я сама очень пострадала от самодурства чиновников при той власти. Они видели антисоветчину в стихах Цветаевой и Мандельштама, запрещали петь французский шансон —"потому что это «не наше». Даже песни Окуджавы их раздражали. Но при огромном негативе советской власти, того режима, который до сих пор полностью не осмыслен, потому что не было покаяния за совершенные злодейства против собственного народа, общий фон человеческой интонации — на улицах, на телевидении, на радио, в кулуарах — был намного интеллигентнее, теплее?
 — Андрей Битов как-то сказал: «Режим загнал людей в казематы и казармы, а люди натопили эти холодные стены своим дыханием».
 — Очень точно сказал, потому что все было пронизано романтикой. Помните: «Бригантина поднимает паруса»? Или все, что написал Окуджава, — это же романтика, поэзия высочайшего класса.
А сегодня? Во-первых, в эфире, на подмостках, на экранах появилось огромное количество жутких слов, которые раньше, если и произносились, то не публично. Жаргон стал нормой. Во-вторых, сама манера подачи стала более грубой. Все говорят очень громко, агрессивно и с огромной скоростью. Во все времена считалось, что так говорят только истерики, люди ненормальные, с неуравновешенной психикой. На днях я смотрела фильм, где женщина, которую одолевали бесы, начала говорить, как бы транслируя чужую речь. Я прислушалась: именно с таким тембром, с такой интонацией сейчас все в основном и говорят, словно это зомби, и где-то в их головах сидит суфлер. Но это не значит, что надо опускать руки. Другая интонация в нашей жизни все-таки тоже звучит. Пусть и не так явно. Мы существуем, и нас можно услышать, если настроиться на нашу волну.
 — Говорят, что, например, у Марка Шагала — интонация летающего ребенка. А ваша личная интонация?
 — Не агрессивная — это точно. Конечно, бывают моменты, когда человек вынужден надеть доспехи и взять в руки оружие. Но в обычной жизни для меня главное слово — нежность. Она даже важнее, чем любовь. Я имею в виду не божественную Любовь, выше которой ничего нет, а любовь человеческую, поскольку ее часто сопровождают страсть, ревность, желание завладеть. Нежность же обволакивает, утешает, лечит?
 — Василий Розанов как-то сам себе задал вопрос: «Зачем он пишет?», и сам же себе ответил: «Чтобы унеживать души». По-моему, это и про вас?
 — Чудесно сказал? Да, я думаю, это и про меня, про то, что я делаю, ради чего я работаю. Я думаю, вообще человечество может спасти только нежность и сочувствие ко всему живому. Кстати, для меня внешнее олицетворение нежности — это глаза лани, ее реснички или глаза жирафа, бельков. Какая беззащитность, какая уязвимость!
 — Фаина Георгиевна Раневская, с которой вы дружили в ее последние годы жизни, тоже считала нежность высшим человеческим чувством: «Кто познал нежность — тот отмечен. Копье Архангела пронзило его душу. И уж не будет душе этой ни покоя, ни меры никогда! Нежность — самый кроткий, самый робкий, божественный лик любви».
 — Да, при всем непростом характере Фаины Георгиевны у нее было очень нежное, ранимое сердце. Она так любила делать подарки, что в последние годы ее квартира просто пустела. Я помню, как я переступала порог ее квартиры, и слышала: «Быстрее, быстрее!» — это она хотела, чтобы я покормила птиц. И вот я уже достаю булку, крошу хлеб голубям?
 — Это были уроки нежности?
 — Несомненно. Но такие же уроки мне преподал и Булат Окуджава, и Новелла Матвеева, и многие другие люди, с которыми меня сводила судьба. Они настолько повлияли на меня, что сегодняшняя эпидемия грубости и пошлости на меня никак не действует. Это была прививка. И, Слава Богу, у многих наших людей есть такая же прививка. Я рада, что и те, кто сейчас соприкасается с их наследием, их творчеством, становятся неуязвимыми?
 — А сейчас есть люди, которых вы бы могли назвать своей духовной опорой?
 — Да, конечно. Я дружу с Юрием Норштейном, например. Бываю в его мастерской, где он, по сути дела, живет. То, что он делает, как он это делает, похоже на священнодействие, на чудо. Это очень тонкая «ручная», душевная работа. На века.
Я очень рада, что мы, хотя и не часто, но общаемся с Юрием Ростом. Для меня он - человек, который понимает все про наше время, и делает так, чтобы люди посмотрели на себя в зеркало и задумались — что же они делают? Он тоже — настоящий романтик, очень нежный человек? Есть еще один человек. Моя жизнь делится на две части — до встречи с ним, и после. К сожалению, не могу обнародовать его имя. Это духовное лицо. Благодаря общению с ним, я совершенно по-другому стала смотреть на мир, на все, что происходит. Все закономерно. Даже отсутствия меня как медийного лица, в то время как я живу очень активной творческой жизнью.
 — А вам не кажется, что интеллигенция малодушно самоустранилась от влияния на общество?
 — Не дают. Не пускают. Хотя, уже начинают публично высказываться. Недавно прочитала книгу Александра Михайлова. Книга, под каждым словом которой, я бы подписалась. Он тоже в колокола бьет — очнитесь. Но? раньше одна была одна цензура, а сейчас — другая, наверное, даже еще более мощная — финансовые интересы. Хотя какие-то перемены происходят. Вышли на экраны фильмы «В круге первом», «Дети Арбата». С интересом посмотрела «Мастер и Маргариту» Бортко. Говоря откровенно, его «Собачье сердце» вызвало более однозначное впечатление. Но огромная благодарность оператору за съемки, связанные с темой Иешуа. По-моему, ему, как никому другому, удалось передать евангельскую атмосферу.


ТРАВА У ДОМА
 — Елена Антоновна, а где вы обычно отдыхаете?
 — У меня под Рязанью, в четырехстах тридцати километрах от Москвы, есть домик. Обычный деревенский домик, с печкой. Я отдыхаю там душой.
 — Люди деревенские очаровывают, разочаровывают?
 — Мы очень органично общаемся. Как-то делали обо мне документальный фильм. Там были кадры: я сижу с народом, мы поем. Они даже путают мою фамилию, потому что им трудно запомнить. Один старик называет меня «Гамбургскова». Я его не поправляю: ну какое это имеет значение? Я вообще не хотела говорить, что я - артистка. Кто-то из москвичей меня выдал.
 — Деревня разрушается?
 — Да, и это страшно. Я помню свой первый приезд, когда еще возвышалась потрясающей красоты мельница. Она не работала, но это был памятник времени, быту. Из года в год — то один взял на дрова что-то там, то другой. Теперь от нее почти ничего не осталось.
 — Мы чаще говорим о внешнем влиянии, но, к сожалению, мы сами себя и свою культуру разрушаем, ничуть не жалея.
 — Да, это есть. В этой деревне в пятидесятые-шестидесятые годы энтузиасты, муж и жена, устроили интернат для глухо-немых детей. В лесу, рядом с рекой. Там уже тогда было и электричество, и паровое отопление. Вся деревня работала и кормилась в этом интернате. Но был несчастный случай — мальчик утонул. Кто-то написал донос. Довели директора до инфаркта, через год умерла его жена. И опять же интернат разрушили. Все до камня. Когда я в первый раз приехала, еще возвышались стены, а сейчас уже и их разобрали. А закончилось все тем, что какой-то новый русский купил весь этот берег, чего, кстати, нельзя по закону делать, и закрыл доступ для людей. Было очень красивое место, куда мы приходили, делали костерок. Сейчас — не подойти, хотя новый «хозяин» бывает в деревне от силы два-три раза в году. Это какое-то безумие, но этому нельзя противостоять. Такая тихая, красивая река, а они приезжают и начинают гонять на моторных лодках. А в нашей деревеньке такая нежная трава! Через девять километров другая деревня — там асфальт, и все уже в пыли. А у нас пока — не тронуто.
 — Молоко местное, наверное, вку-у-усное!
 — К сожалению, бабушки, которые держали раньше коров, умирают одна за другой, и это очень грустно — мы привязываемся к ним, но то и дело слышишь — одной не стало, другой. За последнее время три семьи переехали жить из Москвы, но только одна завела корову.
 — Как возвращаетесь из этой деревенской пасторали в городскую суету?
 — Если откровенно, очень тяжело. Но меня здесь ждет мой зритель, мой театр. Театр — мой остров спасения, мой ковчег.

ЗАПОВЕДНИК МУЗЫКИ И СЛОВА
 — Я знаю, что у вас нет проблемы, как привлечь зрителя?
 — Уже год, как нет. Билеты раскупаются на весь месяц за час. Когда мы только начинали, конечно, о нас еще мало знали. СМИ нас не поддержали. Но постепенно заработало сарафанное радио. Люди, которые пришли к нам однажды, приходят снова, и снова. Тем более что у нас — одна премьера за другой.
 — Первый спектакль был поставлен учеником Петра Фоменко?
 — Да, почти с самого начала с нами сотрудничает Иван Поповски. В театре Фоменко идут его постановки. Его первый же спектакль, который он поставил у нас, «Грезы» по произведениям Шуберта и Шумана, вызвал отклик. Потом он поставил «Абсент» по французскому импрессионизму. В обоих случаях он работал с замечательными певицами — Ириной Евдокимовой, Еленой Веремеенко, Анной Комовой и Еленой Прониной.
 — В каких спектаклях вы сами задействованы?
 — «Капли датского короля» по песням Булата Окуджавы — это моя идея и во многом моя работа. В трагедии Софокла «Антигона» я играю вместе с очень талантливым актером Мохаммедом Абдель Фаттахом. Что интересно, он - египтянин, я - гречанка. В этом спектакле я впервые выступаю как драматическая актриса. Режиссер этого спектакля, Олег Кудряшов, кроме этой работы, сделал со мной «Семь тетрадей учителя русской словесности» по Юлию Киму.
 — Скоро у вас снова — премьера?
 — Да, «Счастливые дороги» — поэма-рапсодия на тему пушкинских «Цыган». Такого энтузиазма давно не было! Алеко будет играть Игорь Гордин. 
А еще наш театр — это «заповедничек слова», потому здесь постоянно выступают мастера художественного чтения Рафаэль Клейнер и Антонина Кузнецова. Я считаю их настоящими подвижниками. Когда они только начинали — залы были полупустые, а сейчас — аншлаги.?
 — Значит, трава по весне все-таки должна прорасти?
 — Каждым своим спектаклем мы стараемся сеять в души семена добра. И видим, как благодарно откликаются люди. Я думаю, есть повод для оптимизма.

«Крестьянка»
Елена Денисова, 04.2006

 




Контакты
Телефон кассы: (499) 246-81-75
Касса работает с 11:00 до 20:30 ежедневно.

119435, Москва, ул. Б. Пироговская, 53/55

Электронная почта:
kamburova@theatre.ru

Фейсбук
Вконтакте
Твиттер

Схема проезда:


© Театр Музыки и Поэзии п/р Елены Камбуровой
Все права защищены

При перепечатке текстовых, фото и видеоматериалов сайта необходима активная ссылка на сайт kamburova.theatre.ru

Сайт создан в рамках Theatre.Ru — культурного проекта Студии Артемия Лебедева.

Rambler's Top100